| Я не прощаю предателей, потому что сам не предаю!

Не поступай с родными плохо,
Ведь они любят тебя сильно,
Добра желая сердцем только
Тебе, но ты их не услышишь.
Они хотят, чтоб ты цвела, росла,
Смеялась, молодела,
Успехом в собственных делах
Всех поражала без усердно.
Они всегда идут с тобой,
Чтоб в жизни этой не случилось,
Но если все тебе “родные”…
Прости, что все так получилось.
Родные помнят о тебе. Всегда!
Один поэт все так же пишет
Стихи любви, что все жива,
Но только ты его не слышишь.
Ты, видимо, совсем глуха,
И это очень помогает
В ответ молчать, но та глупа
Мария, что так поступает.
Родные люди в этом мире
Бывают все же безразличны,
Кому угодно, даже мне,
В сем мире денег прагматичном.
На них мы крикнуть можем резко,
Послать подальше от себя,
Они простят нас непременно,
Любовью дышат их сердца.
Прости, что все пишу об этом,
Когда ты есть совсем слепа,
И энергетику почуять
Мою не сможешь никогда.
Ты просто диэлектрик в жизни,
Вокруг все дышит новизной…
Но кто-то должен быть пассивным,
Чтоб соблюсти в миру гармонь.
И это ты, такая, Леди,
Совсем дитя, совсем, как кроха,
Но я прошу тебя, пожалуй,
Не поступай с родными плохо.

Острый и хрупкий мир твоих грез:
Лишь секс с незнакомым уродом,
Который на лавке щиплет соски,
Твои волосатой рукой гладит ноги.

Кричишь «запетрушь, насисники рви» -
Фантазия: грубость, слабость и смех,
Своими ладонями пожилой визави,
Как юноша пытается совершить грех.

Фрики: кому-то кобыла невеста,
Кому-то на лавке нужен экстрим;
Для одних секс – это только сиеста,
Для других – маршем идти строевым.

В мясном магазине за грязным прилавком
Стоит продавщица с пятым размером,
На полках же сраных средь колбас и сосисок
Лежит большой выбор членов мясистых.

Стоит в остановке, шорты коротки,
Рваны чулки – трудные будни,
Пытается скрыть жажду от ломки,
И на конец пускается в блудни.

Острый и хрупкий мир твоих грез:
Это иллюзия, но хотелось с уродом,
Когда мастурбируя в ванной с винтом,
Свои волосатые рукой гладишь ноги.

Я пытаюсь раскрасить цветами
Фотографию – образ заветный,
Чтоб была любовь между нами,
Я украшу тебя акварелью.

Нанесу плавным легким движеньем
Ярких красок я кистью душевной,
И окрасятся очи любимой
Перламутровым светом весенним.

Я добавлю больше веселья
В губы твои, что мне улыбались
В чудный день моего озаренья
Ярким сном они мне казались.

Я сотру быстро с щечек Любимой
Всю печаль и унынье навеки,
Обводя осторожно по краю
Родинку жизни прелестной.

Подчеркну твой носик желанный
Ароматом, что я излучаю
Все душой своей безграничной,
Что так любит тебя и мечтает.

У тебя дорогое лицо -
Ты породиста!
Смотря на себя – смешно:
Опухшая рожа уродиста!

Утром все реже мне хочется
Улыбаться в солнечных красках,
Сутуло спина все коробится
Целоваться в кресельных ласках.

Фальстарты бывают разные –
Кто-то уже ближе к финишу
Сходит с дистанции ряженый,
Гонор меняя на выдержку.

Дорога твоя в тернистых лощинах
Лежит к богатеньким папочкам,
Закроив в волосах и морщинах
Детство по хлебным карточкам.

Убранства видимость и перья,
Окрас пернатый, бусы, платье,
Дают немного вдохновенья,
Чтоб не писать дешевых «НАТЕ»!

Блокнот, его страницы пахли тенью
Твоих духов, и подчерк отдавал
Немного грустью с ленью,
Когда его я нервно разрывал.

Печаль висит в моем прищуре детском -
Я вижу, как сидим мы снова вместе
Обнявшись тихо, запекаясь с треском
В мечтаньях карточек на хлебном тесте.

И карт уж мало, больше не дают нисколько
Тебе и мне – они секундам подражают точно,
Расчет на шестьдесят и умирают только,
Минуты создавая облаченные невольно.

Пусть жизнь течет, согласно алгоритму,
Все есть лишь подготовка к смерти,
И глину затираем в поры тщетно -
К земле пусть привыкает тельце.

А ты пройди свой шаг навстречу
Стареющим узорам и изгибам
Лица красивого навечно
В мелодии своей тоскливой.

Подпудри носик, наложи румяна,
Скажи прощай девичьим лавочкам,
Но не оставь в скитаньях детство
Судьбы…судьбы по хлебным карточкам.

Был сентябрь. Как всегда, жалостливо падала листва, словно, предвещала конец…конец, прежде всего, тем ласковым, на первый взгляд, истощающих и уходящих в прошлое летних деньков. Но это не могло противостоять мрачности и вседозволенности осени, которая поработила природу, вечно ищущих людей, чьи идеалы гнал по двору вместе с сентябрьской листвой дворник, по утру подбодрившийся отстоявшейся в тумане, после бурного вечера прочих дворников, слесарей и неудачников, бутылью с водкой. Их кривые рожи отражались в ее бездонности и задумчивости. Но это было вчера… Теперь же дворник гнал листву, мягко посапывая и матюгаясь на вечных его спутников жизни – собак.

Он прекрасно понимал всю тяжестность и ханжество своей жизни, что он тоже “собака” в мире теней, господствующих над людьми; что он тоже одна из неудавшихся судеб, один из блудных сыновей, сыновей неизвестности. Одурманенный запахом водки, дворник забывал о мерзительном существовании своего времени; жил, только, сегодняшним, не требующего ответа от жизни: а что ты сделал для завтра?, днем.

Вся его личность была сомкнута в маленький клубок обреченности, покрывающийся сверху ненавистью к себе; ненависть заражает все тело, каждую его частицу, убивает ее, и человек становится макромолекулой-ненавистью с диагнозом “безразличие”. Единственное, что могло скрасить столь мрачное одиночество и безвыходность – это маленькое царство – улица, в ранние часы своего существования в новом дне, делавшее дворника – Королем: он мог лежать на лавке в центральном парке, сняв немытые и потрепанные от старости сапоги, а то и лучше – поставить их рядом с собой, громко крича всему миру благим матом, в перерывах насвистывая и напивая песни своих соплеменников–алкашей, многие из которых до сих пор пьяные валялись в саду, и утро они встретят ближе к ужину, когда добротные хозяйки под звуки говорящих улиц будут накрывать на стол, традиционно покрикивая на своих, проголодавшихся после долгого дня игр и баталий, детей. Из их видимочистых окон, под песни разрушающего все сентября, запах пирогов разнесется далеко-далеко, и прохожие, много ходящие и спешащие в это время домой, пропитываясь дурманом капусты, убыстряют свой шаг, некоторые, наоборот, замедляют его, чтобы растянуть чужое удовольствие до себя.

Как это все смешно: сентябрь уносит все старое и плохое, а люди, по-прежнему, в своих суетах, продолжают бежать, Бог знает за чем. Навряд ли, они сами, хотя бы на чуть-чуть, осознают это безмолвие и пустоту…

Кровь бьется в венах,
Сердце ритмично стучится,
Вырваться жаждет,
Все хочет напиться
Мыслей брутальных,
Назло твоей лжи,
Прошу не пугай,
Но себя покажи
В свете событий,
Идущих к обрыву,
Сердце обманешь,
Оно с него прыгнет,
Больно не станет,
Уже это в прошлом,
Где нервы ни к черту,
Кричали, ругали,
Злились, любили
Тебя и страдали,
Что столько убили
В мире достигнутом
После восхожденья
В образ другой,
Совершив преступления,
Карающих душу
Пред Богом любимым
Чистилище пройдено!
Я буду всесильным!
Но все же мечтаю
О вечной судьбе
Эндорфинов опившись,
Представил себе,
Как было сурово
Любить в расстоянии
Твой голос далекий,
Ломая старанья
Днями и ночью
В общении странном
Я грезил дочью
И мыслью спонтанной,
Спустившейся с храма
В городе сером,
Где был я рожден
Эмоцией светлой
Генов родительских
Сильных и чистых.

Затерта история
Наших стремлений
В стороны разные,
Но моя во спасенье.
Теперь же ужасно
Становится мыслям,
Стремящихся жить
Неприкаянно чисто
В обществе тучном
Со звонкой монетой,
И вспоминать
Как стирались заветы
Сердца шумящего
Образом детским
Оморфи встретить,
Понять ее сущность,
Сквозь призму эмоций
Осознать ее нужность.
Но ты холодна,
Чувства не шутка,
Я сильно старался,
Теперь же мне жутко,
Прощай навсегда,
Забудь мои мысли,
Верни мои чувства,
Оставайся Красивой!
Я продолжу искать
Ту, что мне снилась
В детстве далеком,
Ох, как я ошибся,
Увидев в тебе
Афродиту святую,
Прости меня, Маша,
Люблю и целую
Мысленно губы твои,
Шикарные очи,
Раскосые брови,
Лобик и носик,
Шею и щечки,
Ушко и мочку,
Я все сказал!
Я ставлю точку!