Я потрясен твоим безумством,
Я полюбил твои стихи,
В глаза мои попали капли,
И сердце рвется от тоски.
Ты умер, жизнь твоя прошла,
Но как судить мне по стихам,
Смотреть в разбиты зеркала,
Где вижу только стыд и срам.
Ты – патриот и я доволен,
Что не одни мы в этом свете,
Узнали что такое болен,
Как жить и помирать в расцвете.
Ты мой кумир, но это не грешно,
Ведь перва заповедь моя,
Любить и помнить, что взошло,
Любить родные, русские края.
Я плачу сильно, не могу
Смириться с правдой в этом мире,
Бывает часто забегу,
И мы с тобою лишние на пире.
Рука твоя осталась жить:
Во мне и сколько вас поэтов,
Кому осталось умереть
В стране, где не было заветов.
Я полюбил твое село,
Что под Рязанскую губернией,
Где людно, душно, но светло,
Где ты родился в опьяненье.
Фарит Юнусов – Голубь Прекрасный!
Луч солнца золотого,
Вулкан кипящий и активный,
Гора стоящая в пустыне,
Волна идущая на берег!
Ты компромисс стихий природы,
Рожденных указанием Всевышней,
Идущий к звездам и вершинам
Своей судьбы безоблачной и вечной!
То «Господне воскресенье»
Пасха русская встречала:
Новодевичья обитель
Был в избытке ночью зритель,
Лицезрел я всё вне храма.
Рядом судьбы проплывали,
Кто-то плакал, кто-то светел,
Крест накладывали ловко,
Отвечая разом громко:
«Господи, скорей воскреси!»
Кто в руке держал две свечки,
Представляя, что есть кто-то,
И желал в миру прощения,
Бедным больше угощения -
Говорил под нос несложно.
Холодал потока воздух,
Службу окруживший ветром,
Гаснуть свечи заставляя,
В спины стукаясь играя,
Хор окутав дымкой серой.
Руку поп давал на милость
Целовать старухам всяким,
Молодым пример даривших,
А с икон, в слюнях залипших,
Свет смешался с мраком тяжким.
Прославляли мощи чьи-то.
Я не знаю, зачем, кстати
Их касались люди жадно -
От такой любви досадно,
Что идет хранимым в раке.
Вспоминаю сейчас это,
Как стоял тогда у храма.
И смешно, что в воскресенье
Нахожу в стихах спасенье,
А пишу тебе их, Мама.
Твой образ встречаю каждый день,
Забыть тебя поэтому мне трудно,
Поверь! Поверь! Прошу, поверь!
Взгляну назад и вижу его снова
В толпе, идущей по Тверской,
Вдоль театра имени Ермоловой.
Ловлю такси и еду по Лубянке,
А слева ты обогнала -
Подрезать ржавую десятку,
Тебе не стоит и труда.
Проеду тихо по Ильинке,
И даже что не говори,
Стоит твой образ незабвенный
У «Храма Спаса на крови».
И радио в машине звонко
Вдруг скажет что-то о Москве,
И голос этот столь знакомый,
Напоминает о тебе.
По Красной площади чеканя,
Мне улыбаясь широко,
Проходишь снова удивляя,
Так грациозно и легко.
И на Ордынке за прилавком
Где продавщицы только есть,
Ты продаешь прохожим вату
Сладчайшую в моей Москве.
Прошел в музей на Третьяковку,
И кто-то вдруг из-за спины
Вдруг спросит гида о картине,
А это снова только ты.
На Савинской, в толпе жаждущих,
В клуб «Сохо», что хотят попасть,
Тебя здесь штук под десять будет,
Красивых самых из девчат.
Зайдешь на ужин в томный «Пушкин»,
Вокруг «мисье, милорд, пардон»,
На «Антресоли» все знакомый
Взгляд карих глаз твоих узор.
Прищуришься и снова видишь,
Что ты и здесь – официанткам встать,
Напитков и еды убранство -
Спешишь скорее всем подать.
И в «Корстон» заходя с друзьями,
Я вижу только образ твой,
Когда в стриптизе отрываясь,
Ты нежно позовешь с собой.
Но кажется порой мне сильно,
Что это точно не любовь,
К злодейству колдовскому ближе
Твой образ встреченный мной вновь.
И напоследок оглядевшись:
Увижу ли тебя еще?
Вдруг понимаю – непременно,
Таких как ты в Москве полно.
И утром дома просыпаясь,
Меня обнимешь нежно ты,
И пусть что рядом здесь другая,
Но все же чей-то идеал мечты.
И имя разное и цвет волос,
Но все же вижу образ твой,
Так жизнерадостно идущей
В толпе шумящей по Тверской.
Вот, дожили уже, но у нас есть культура
Российская, шагнула в двадцать первый век:
И на Страстном бульваре, в Центре театральном
Уже лет пять вокруг шеста танцуют пируэт.
Скворечники пустые на прудах что чисты,
Нет ив, хотя застенчивые были у Талькова,
И после «Кофе пью» от маникюра лица
Довольные на Современник смотрят снова.
А я хожу в дублёночке, хорошо с ней в мороз
Январский столичный привычный: пришёл
После дождей декабря, лужи льдинами снёс.
Хорошо стало мне – надоело носить капюшон.
А киберне́тика вперед шагает уже полвека как,
Ее отец, кто из Миссури, попасть хотел на фронт,
Но зрением был слабоват, и математиком застал
Его последний день в Стокгольме. Было холодно.
А здесь, в стране: полжизни выживают
И в гроб полжизни смотрят где – писал
Тальков опять об этом, поэтом был он,
Пропел стихи свои, стрельба – и тут финал.
Печальный в РБК прогноз опять писали
На этот год, что ВВП потерпит скоро крах:
От нефти с газом деньги уплывают в банки
Давоса, обводя российский бедный класс.
И на Вернадского одно измененье:
Вместо Чубайса теперь там Газпром.
А что до меня, то дела мои сносно:
Нерегулярно, но всё с огоньком!
Я с неба прыгнул –
Разбьюся ли я?
Может и так,
Но крылья взведя
Над гордой спиной,
Я возносился
Как ангел святой.
Дух поглощая желанием жить,
Все согревался
И гордость вложив
В душу свою,
Прощал всем грехи,
Я поднимался
С божьей руки.
Но у асфальта
Людских надежд
Я замешался
В куче одежд,
Что падали с тела
Под ростом хвоста,
С козлиными рожками
Теперь голова.
Я проклинал,
Под землю кидал.
Наивных людей
В ничто превращал.
Я стал королем
Средь бездны безумья,
Я – властелин,
Умерших давно,
Не только людей,
Есть много, кого
Вы даже представить
Боитесь себе,
Хотя они – боги
На вашей земле.
Но если же шанс
Откроется мне,
Я душу отдам
Христу во кресте.