| Я не прощаю предателей, потому что сам не предаю!

Гулял по парку. Осенний ор
С деревьев в мокрый плен лениво
Листья собирал. Я дальше шёл,
Ловил луч солнышка ревнивый.
Пустая, ведь промокла, лавка.
Не стал спасать ее от влаги
Народ, который с нее прыгал,
Сорвать пытаясь плоды яблонь.
Часть урожая догнивало в земле,
Хотя проворный таджик Толик
Там убирал. Я видел после:
С мешком по парку бегал дворник.
Упала ветка пред моей ногой,
Что шаг хотела сделать складно.
Пришлось мне оступиться глупо,
Боясь испачкать брюки Прадо.
Смешно! А ветер дул и подгонял
На лужах рябь. Каштаны свисли -
Я вспомнил, как в апреле Киев
Мне эндорфинов кидал в мысли.
Привык довольствоваться малым!!!
А запах ели к ноздрям спешил скорей.
И чрез алею малым шагом
Пришел домой, прошу, поверь!

Всем жаждам чужды изваянья
И словно тайные свиданья
Пишу стихи я в полной мгле.
И вновь, когда уж полночь два пробило,
Бегу за ручкой и листком,
Чтобы дознанье не погибло;
Пишу с задумчивой тоской.
Хотя бывают и минуты,
А может даже и часы,
Когда пишу я в те секунды
Слова невиданной красы.
Рука бежит и хочет жить
Листок бумаги,
Не занимать и мне отваги,
В терпенье и в желанье возродить
То, что давно уже ушло,
Но наше время не пришло;
Лет через десять – через пять
Мы все стихи начнем читать,
Тех, кто давно уже иссяк
И телом бьется об косяк,
Души не чая и ломая руки,
Тогда возьмемся заново за луки…
А что нам лук? Когда идет уже на нас
Родимый, родный, божий глас,
Вознемогая испокон веков
Под звонким звоном каблуков,
Что так стучат в ночи темной,
Что так зовут тебя с собой,
И просят бросить этот бред
И заставляют на обед
Есть миссис Пустоту,
А та конечно на лету,
Та даром время не теряет,
Она все в дело притворяет
И заставляет (всех нас) ошибаться,
Потом до жизни всем сшибаться
По кабакам и по вокзалам,
Где людно, душно и темно,
По непонятным мне каналам,
Где жизнь и смерть всегда одно,
Где языки зовут, клевещут и шипят,
Как две замызганные тени,
Все громче вслух мне говорят
О чудесах, которых мы не видим
И в подсознанье ненавидим…
А мне то что, я здесь, один,
Пишу стихи я в полной мгле,
И словно тайные свиданья
Всем жаждам чужды изваянья.

1.
Нет, и не бывать такому в жизни боле!
Предательство, я рад, что еще молод.
Прекрасно отпустить того,
над кем ты властвуешь изрядно,
пока предать он может мало,
и не видать ему большого,
что будет в будущем изрядно.
А ложь – твой метод на его уста,
он – человек, шипит от зависти душа,
порой мне кажется, он просыпался,
не мог уснуть, всё думал «как же быть?» -
не мудрость двигала той ночью,
а алчность и желанье сильных бить,
точнее, тех кто станет сильней очень.
Таков расклад – афёру можно провернуть,
где деньги – совесть спит, но она есть,
поэтому когда на дно опустит,
он сможет руку протянуть,
но и затем спокойно снова бросит.
Дай только повод, план уже написан,
предателям даруется с рожденья он,
еще когда на первых классах жизни,
завидуя, соседям жадно смотрит в дом.

2.
Но не бывать такому в жизни боле!
Предательство, даруешь опыт боли.
Болезнь, с которой ты заходишь в дом
к тому, кто сносит тебя, дает ночлег,
а спит когда, ты в его сердце шаришь,
даруешь сны: он там король и будет править,
но должен совершить поступок легкий:
договориться с матерью природой,
что выживает лишь сильнейший,
и надо первым нанести удар,
чтоб конкурент другой не обскакал.
Но жертва вы – предательств стая
уже сомкнула вокруг цепи,
а я лишь искушенье, дверца Рая,
которая захлопнулась навеки.
Наличие сего вокруг – рассказ о том,
как я на правильном пути вперед иду,
пусть оступаюсь в поле грязном,
и вы, как показатели успеха моего
становитесь, разинув рот, в туннель:
на стенах колья с вашими детьми,
и в ужасе том слышишь стук капéль
кровавый стекает с трупов номер три.

3.
Всё, не бывать такому в жизни боле!
Предательство, умрешь тогда доколе?
В тех чарах мутных смут и мрака лжи
есть стар и млад, есть друг и враг,
кто ближе – заблужденье, каждый врун,
но если женщина – коварней будет,
прельстит, убьёт – как самка паука,
когда все получила, и плачет-плачет,
что еще не всё взяла, но жизнь одна,
теперь же надо искать новых, значит.
Скажу, что жадность и любовь останутся,
пусть даже человек исчезнет по задумке
творца, заставит Он всех нас проснуться,
покажет мир другой, и мы не те там,
как есть сейчас, так жалко – я не плох,
но не хочу, чтоб были там иуды…
Прощай, обман – греховный мир,
красавицы в нем были лишь суккубы.
А дети, их родители – тьма-тьма какая,
бывает ненавидят, но живут – святые,
прикрыли благоденствием свой страх,
но их предательство конечно вскормит,
затем в могилу, и на Суде том будет крах.

4.
Да, не бывать такому в жизни боле!
Предательство, что в рану вместо соли?
Готов всегда увидеть твой кинжал,
обычно в спину его колют, как Брут
в любовника мамá: он закричал,
затем пять раз сильней ударил,
и Бог его отправил в девятый ада круг.
Но в жизни милосердие со мной идет:
предательств чернь – нет двери в сердце,
успех мой – цель твоих проклятых слуг,
они шумят, поют, мне говорят, что друг,
кусают ногти в предвкушении победы,
ха-ха! – я ж недоступен, и лишь играюсь,
дурачусь, иногда, веду нелепые беседы,
потом смирено в тишине пред Богом каюсь.
Хотя зачем я так хвалюсь? ведь ты хитрее
и носишь новую игру, теперь уже наверняка
чтоб победить, но я не сплю – а это тяжко,
и не боюсь коварства, тех мразей жалко,
что мерзнут, ждут, но умирают недостойно,
всё ожидая лучшего, и с возрастом слабея,
судьба становится совсем невольной,
и примеряет кровавый пояс Толомéя.

Успех и деньги, стиль и строгость,
Пришло прикормленное время,
Покажем знания и ловкость,
Мы племя Яппи! Яппи племя!

Не спать! Не есть! Все лишь работе!
Нас город ждет в свои объятья!
Семья лишь груз! Долой любовниц!
На нас все держится, собратья!

Вокруг лишь зависть, много лени,
Но мы не тратим время зря,
Капитализм восьмидесятых
Вскормил сообщество дразня.

Цивилизация! Развитие! Карьера!
Да здравствует, трибуна урбанизма!
Костюмы шерстяные от Кардена,
Нам добавляют оптимизма.

За нами банки, офисы, заводы,
В рубашках белых кардиналим серо -
Связующие и бегунки на взводе,
Мы будем править непременно!

Забот немало, нет проблемных,
Лишь дурь правительств нам мешает,
Хотят увидеть нас смеренных,
Но все что не убило – закаляет!

Вперед! Идём! Мы племя Яппи!
Затрём! Свершим! Построим вновь!
Нуворишей геномов капли
Сочились быстро в нашу кровь.

Нас попрекают – мы смеемся,
И топчут – мы им эгоизм
В ответ, и точно разовьемся -
Построим Яппи-коммунизм

Сплетенье бед и кризисов – Удача,
Наш мозг кипит, мы знаем путь,
Пред нами строится задача
Когда где надо увильнуть.

Друзья – обман, банкнота наш товарищ,
Улыбки, созерцанье – только бремя,
И сам себя в кругах пиаришь,
Мы племя Яппи! Яппи племя!

Как сделать светлым этот мир:
Налив в бокал немного краски,
И серый холст увидит ласки
Кистей наполненных белил.

Как сделать темным этот день:
Одеть спецформу утром рано
И в шахте уголь вверх без крана
Таскать на спинах как олень.

Как сделать теплым настроенье:
На улице вдруг снять в мороз
Одежду. Бéгом меж берез.
И в бане сесть. Поесть варенье.

Стихотворение содержит неформальную лексику

Ах, летняя столица всей Европы,
Каков курорт и минералов воды!
Аристократы шумные спешат сюда
Согнать тоску здесь навсегда!
Приятно отдохнуть здесь можно
И в казино оставить мало сложно.
Приятно, честно, кругом зелень,
Сады и парки, нежный ветер.
Скажу бывало, хорошо!
Но в ноябре совсем темно…

По штрассам пьяные гоняют
На иномарках и считают,
Что это был зеленый свет,
Хотя там светофоров нет!
И после ужина уже
Вы не найдете в неглиже
Сударынь попросту, зато,
Вы в кабаре прийти сможо,
И не увидите программы…
За баром лишь скучают дамы,
Старелые, чуть повзрослей Бальзака,
Им одиноким здесь несладко,
Ведь те, кому под пятьдесят,
Пришли в Баден как помирать,
Беспомощны, плохо одеты,
И жизнь трудна – не до диеты,
Морщины уж лицо покрыли,
Порой похожи на кобылы…
Печально это, милый друг,
Ведь Баден представлял «Зер Гут»,
Но встретив здесь совсем другое,
Я понял, что в Москве раздолье:
Блядей и шлюх, бабла из газа,
И спа-салонов до экстаза,
Домов игорных, ночных клубов,
Кафе, бильярдных, садов чудных,
Музеев, парков, кабаков,
Мостов, скульптур и смельчаков.
Зачем искать у немцев страсть,
Ее там нет, и мне плевать,
И прав, сказав старик Бен Ладен,
«Я не поеду больше в Баден!»