Но для себя отдавая
отчёт что другие
стихи ныне пишутся
завидней, игривей,
стало взрослея,
становлюсь озорной,
поведаю правду
о себе Вам одной:

Целуемся всегда, когда я сплю!
Вы так капризны
в моем сне,
Но от желанья зубы мёрзнут,
Немеют, тогда
целуемся сильней,
Я просыпаюсь
– всюду мрачно,
Поэтому
спешу уйти скорей
В тот сон,
приняв лекарство,
Опять Вы снитесь!
Как изящна…

Играемся всегда, когда я сплю!
Вы так изящны,
я же стал смелей,
И от желанья свело скулы,
Стучат, тогда
Всё пристаю сильней,
Я действую,
срывая на паркет
Одежду Вашу,
и не спешу уйти теперь,
В тот мир,
Где сон для всех секрет,
И тут я просыпаюсь!
Вижу свет…

во мне есть милость, я ж «на время»
вас проклянул, хотя жлобы вы есть
изрядные, и словом будет моя месть,
метая и круша итак тупое ваше племя.

вы шушера, и нет судьбы достойной,
лишь недоступных денег вонь и след
слюну густую выделяет, идя на свет,
пытаясь спрятать мир крамольный.

такие есть в стране – народ бандитов,
и от него подальше, став всё ж первым,
бежать пытался Юра, а за ним и Герман,
невольные Земли скитальцы у орбиты!

ваш ордер выписан – уже идут за вами,
пока лишь на допросы-пытки-муки:
водой на лоб, не спать, ломая руки,
потом и в вечности вас ждут страданья.

прощенье если кто-то все же спросит,
пусть не бывать, но помечтаю, вдруг;
я не прощу – убил его мой старый друг,
то чувство, и теперь обоих земля носит.

шушеру московскую из тьмы вывожу -
стихом своим со сложным ритмом;
шушера ко мне липнет магнитом,
а я же уверенно в свет выхожу.

Постой немного, подыши,
Подумай все же, хоть минуту,
Ведь что-то в этом все не так,
Я никогда твоим не буду.

Но расставание впереди еще,
Поскольку я оставил мостик все же,
С любовью связанной судьбой,
Но ты прохожий непогожий.

И вдруг захочешь ты вернуть меня,
И через пропасть перепрыгнешь,
То знай тогда наверняка,
Ты никогда моей не будешь!

Меня там нет, я улетел так высоко,
Что просто наблюдаю свыше,
Как ты живешь одна, дитя,
Внизу, в заботах прагматичных.

Живи и радуйся, конечно,
Миру, светлым милым людям,
Но что-то в этом все не так,
Ведь вместе мы уже не будем!

Слезы каплями катились
По щекам девичьим юным
С карих глаз и золотились
В свете ярком полнолунном.

Про любовь она молилась
Чтоб пришла она скорее,
Но Господь ее не слышал,
Ветер лишь усилив в сквере.

Она пела и рыдала,
Про любовь святую в царстве,
Что уже во мраке темном
Умерло в людском коварстве.

Звуки томные спускались
Из баяна в сквер темнющий,
Завывали и неслись
Средь кустарников колючих.

Несмеяны голос звонкий,
С прерыванием слезами,
В унисон звучал погоде
Нависавшей над домами.

Песнь ее подобно эху
Разносилась ветром дальним
По задворкам и проулкам,
Дополняясь лаем слабым.

«Где же ты любовь,
Где же ты мой свет,
Где же ты родной,
Милый человек?

Что мне жить на свете
Без тебя и твоих кудрей,
Без очей горящих страстных,
В свете ярком полнолунном?

Я все жду тебя сильнее.
Верю сильно, что придешь ты вдруг,
Однажды осознав, что жить не можешь
Без Царевны-несмеяны.”

Ее голос лился мягко
Прорываясь в ставни к людям,
Чтобы те несли сказанья
О Царевне в царстве лунном.

“Я прошу тебя Господь,
Умоляю сердцем чистым,
Сделай так, чтоб он явился
В жизнь мою как можно быстро.

Что я сделала такого,
Что не вижу в мире света,
Под который все смеются,
Забывая о проблемах?

Песнь мою пускай услышат
В королевстве нашем статном,
И разносят весть по миру,
Что живу я в муках странных.

Я все жду тебя сильнее.
Верю сильно, что придешь ты вдруг,
Однажды осознав, что жить не можешь
Без Царевны-несмеяны.”

Плачет дива, плачет горько,
Не могло найти покоя
Сердце битое в осколки,
Не нашедшее героя.

Плачь Царевна, громко-громко,
Чтобы знали в мире спешном,
Что теряя в жизни счастье
Одиноким будешь вечно.

Парадоксально поражен,
Когда на мой вопрос «Когда?»
Она ответила: «Мне стыдно,
Я слишком поздно начала».
«Во сколько?» – повторил я снова,
Вопрос простой – в нем нет подлога. -
«Ответь, мне нужно это знать
Ты моя чистая тетрадь!»
Она, прищурившись в смятенье,
Крови прибившей в щеках цвет,
Так из подлобья посмотрела -
Готовилась мне дать ответ.
Еще немножко пождала,
Проговорила про себя
Ту фразу, что меня смутила
Через секунды погодя:
«Мне стыдно это говорить,
Ведь я неопытна совсем,
Мои подруги – это жизнь,
А я отстала от утех.
Я слишком поздно начала,
Мне восемнадцать только было…»
«Прошу молчи!» – ответил я. -
«Ты поняла, что говорила?
Ты усыпила во мне день,
Я не могу любить такое
Позорище, что так считает,
Я поражен теперь! О горе!
И как так можно рассуждать
Нелепо и совсем бездарно
В твои-то целых двадцать пять…
Прости меня, я был болваном.
И это поздно? Не пойму я,
И чей же опыт образцовый?
Тех кто в двенадцать раскрывает
На паперти свои оковы?…» -
И замолчал, нет больше смысла
Кидать эмоции в чулан
Захламленный и очень мокрый,
В котором только тараканы.

Но что меня тогда смутило?
Не возраст – он бывает разный,
А воспитанье этой дивы,
Что так бездарно рассуждает.
И в восемнадцать – может, норма,
А может рано – все равно,
Но застесняться, что так поздно -
Вот это, правда, завело.
И Бог с ней, мы же ведь минуты,
Которых будет в жизни всласть,
Но разве можно в боле раннем
Дивчине девственность отдать?

Гордо в небо взлететь голубое,
В облаках застывать в искушенье,
Воспарить и смотреть на родное
Солнце слепящее землю весенью.

Крылья расправив лететь напролом
Гольфстриму идущему с далеких морей,
Пикировать ветер белым орлом –
Властителем новых и старых земель.

Там львы гуляли со мной рядом,
Там шумно листья распускались,
Там было все. И этим садом
Ежеминутно восторгались.

Там, помню, птицы все летали,
Летали там, и там, и там,
Там кони сладко рокотали,
Когда бежали по лугам.

Там мягко мне на слух шептали
Трава, деревья и моря,
Но что же все они молчали:
Там вечно мне прожить нельзя.